Круг образовывали человек двадцать распаренных мужчин и женщин. Окна были открыты. Черепанов испугался, задохнулся, рванулся в сторону, он готов был юркнуть у кого-нибудь между ног и исчезнуть. Коля держал крепко. Намерения гостя он истолковал по-своему, буквально подтащил его к столу и усадил рядом. Справа от Черепанова оказался такой же кряжистый мужчина лет пятидесяти. Подперев кулаком щеку, он блаженно улыбался и тянул фальцетом что-то до того грустное, что жуткота охватила Юрия Алексеевича с ног до головы.

— Я не пью, — сказал он хрипло и отодвинул полный вонючей жидкостью стакан. — Мне нужна Клавдия Васильевна.

— Отставить разговоры! — Коля приналег на его узкое плечо. — Пей. Разговоры потом. Нельзя не выпить. За молодых. Положено.

— З-за каких молодых? — Черепанов вовсе растерялся. — Поминки у вас. Двадцать первый день.

— Ты что, того? — Коля хлопнул опорожненным стаканом по столу и покрутил пальцем у потного виска. — Соседку замуж выдаем.

— Кого ждала-а, кого люби-ила я, — писклявил справа, опустив голову на стол, второй.

Затмение достигло апогея. Юрий Алексеевич зажмурил глаза и сделал из своего стакана большой глоток. Нутро обожгло, но тело не расслабилось, а мелко-мелко задрожало.

— Где она? — спросил Черепанов, поднимаясь и оглядываясь.

— Кто? — Коля округлил глаза и икнул.

Эти недоумевающие глаза были прямо перед лицом Черепанова, в них, мутно-серых, отражалась почти полностью его щуплая горбатая фигура. Юрий Алексеевич всегда оценивал себя объективно, но таким маленьким и тусклым не видел еще никогда. Баян уже был не слышен, и его, и людские голоса покрыла отскакивающая от одной стены к другой и непонятно откуда исходившая современная музыка. Появились невеста с женихом, молодые, розовощекие. Крики, неразбериха усилились, но жути уже не было.