Маленькая квадратная прихожая имела тот единственный вид, который она может приобрести при нашествии большого количества гостей. На стене гора разноцветных женских плащей, под ней куча ботинок и туфель, брошенных тут же сумок, полиэтиленовых пакетов и смятых газет. «Поминки». — Юрий Алексеевич застыл на пороге. Год назад, когда он хоронил мать, вещей тоже оказалось много, хотя никто не раздевался. Ранней весной в избе не топили два дня, входили и стояли у гроба в пальто и телогрейках. А кровать у двери была завалена вещами, из-за тесноты одежный шкаф и комод пришлось выставить в ограду. Он до сих пор не разобрал эти вещи.

— Еще один! — вернула Юрия Алексеевича из его тишины и скорби румяная женщину с тесно уставленным подносом в руках и скрылась на кухне.

Пахло цветами и вином. «Не она, — определил Юрий Алексеевич. — Надо идти», — и повернулся к двери.

— Ты с чьей стороны? — окликнула его опять женщина, поднос в ее руках был пуст, полные ноги выпирали из лакированных туфель. — Да все равно! — Она пьяненько взмахнула рукой. — Ты куда? Коля! — крикнула выходящему из туалета мужчине. — Гостя принимай! Давай-давай! Я не нанималась.

— У-ух! — Коля отбил на блестящем линолеуме чечетку и приплясывая двинулся к Черепанову.

Вблизи он оказался таким огромным, что Юрий Алексеевич невольно съежился и начал лепетать объяснения.

— Да ну тебя! — шумел Коля. — В такой день. Как ты хочешь, что ты хочешь, а пришел — уважь. Иль уж мы не русские люди! — И Коля сдернул с Черепанова плащ.

Его уверенными руками Юрий Алексеевич был немедленно доставлен в гостиную. По одну ее сторону тянулись разоренные уже столы. У двери кудрявая шевелюра склонилась над баяном, подбирая мелодию. Женщина с подносом, подняв его высоко над головой, ухая и притопывая, не дожидаясь музыки, пошла по кругу, сочным голосом выпевая: