Хищно раскрыли дверцы шкафы, скаля хрустальные зубы. В неистовом ритме бился в плотно закрытые окна моцартовский Реквием. И не было потолка. Но гости в квартире наверху ходили по невидимому полу, плясали по кругу, видны были их решетчатые подошвы. Там копна разноцветных плащей на стене походила на свежий могильный холм. И вдруг все стихло. И раздались шаги, каменные по камню. Черепанов увидел себя в кресле. Он был будто один горб, руки и ноги висели плетьми. Вошел огромный, ростом в две квартиры, совершенно белый Аркадий Мищенко с черной челкой наискось надо лбом. Он встал у стола и смотрел на них сверху. На них, потому что Клавдия Васильевна, как и вчера, сидела напротив Юрия Алексеевича и сверкала коленками, да еще хихикала несообразно возрасту и ситуации.

— Выпей, Горбун! — прогремел погибший Мищенко голосом Владимира Высоцкого, тоже покойного, помнил, сжимаясь в кресле, Черепанов. — И ты, Дона Клава, выпей! Уподобимся делам нашим. Ибо что же мы есть, как не дела наши. Благословимся. — И опрокинул взятый со свадебного стола, стоящего в квартире сверху, граненый стакан. — Пей, Черепаха! Пей, горбатая твоя душа! — повторил он рык уже совсем злобно, не желая слушать возражений Юрия Алексеевича, что и сам он не пьет, и Аркадий Петрович при жизни вроде бы не употребляли.

Стыд унижения оказался сильнее страха. Липкий пот окатил Черепанова, когда он вспомнил, как юлил перед Мищенко, как пытался спрятаться от него, будто в панцирь, в свой горб. Он размял затекшие руки и ноги и пошел умываться.

Соседей в квартире уже не было, хотя Юрий Алексеевич и не слышал в это утро, как сигналил под окном автобус, увозящий строителей в половине восьмого на окраину разросшегося Молвинска. Это немного успокоило Черепанова. Для бездетных соседей он с первого дня, когда ему дали освободившуюся в их квартире комнату, хотя он ее не просил, был злейшим врагом. Наверно, они на нее претендовали, но на открытые конфликты не решались, веря, что за горбунов стоит не то святая, не то проклятая сила.